Борис Васин: Детям стало все фиолетово, потому что мы их так воспитали

Борис Васин, владелец компании «Альтернативные топливные технологии»

Борис воспитывает не только детей, но уже и внуков. Однако до сих пор не может найти решение конфликта отцов и детей. Не помогают даже страшные истории про холокост или лето 53‑го, когда его мама, умирая от страха, ехала в одном поезде с уголовниками, проигрывающими людей в карты…

 

Я застал шесть поколений: прабабушку, бабушку с дедушкой, родителей, мое поколение, детей и внуков. Детям своим говорю: «Пока бабушка жива, сходите к ней, поговорите, послушайте». Не всегда это работает. Ведь воспитание детей – сложный процесс. Можно внушать им: будьте добрыми, отзывчивыми… Другое дело, если они пообщаются с человеком, ставшим кавалером Ордена Праведников Мира, прожившим свою жизнь по высоким принципам, не считая это подвигом. Таких кавалеров в России – всего 127 человек. Одна из них – моя мама. Орден дают за спасение жертв холокоста. Мама родилась в Белоруссии, и когда началась война, ей было 14 лет. Она жила в деревне Антоновка, где стояло всего 26 домов, в одиннадцати жили русские, в остальных – евреи. Немцы нагрянули в Антоновку уже 16 июля 1941 года. В тот же вечер всех жителей – и взрослых, и детей, и русских, и евреев – под дулами автоматов построили в шеренгу. Все ждали, что будет. Но в тот день немцы отпустили людей по домам. Вскоре они сделали евреям желтые матерчатые нашивки на спину, и все решили, что убийства евреев немцами просто слухи. А в ноябре через речку приплыл мальчик лет десяти из соседней деревни и рассказал, что там, в овраге расстреливают евреев.

 

Мама вспоминает, что в тот же день и в Антоновке всех евреев расстреляли в двадцати метрах от ее дома у крыницы, где все набирали воду. Расстреляли даже старуху с 11-месячным внуком на руках. Кто этого ужаса не видел, тот не поймет ужаса тех, кто погиб, и тех, кто наблюдал за их гибелью. Сбежавших в лес немцы искали, выслеживали и все равно рано или поздно расстреливали. Но двух маленьких еврейских девочек – Миру и Хену – маме удалось спрятать на сеновале и спасти. Затем им подделали документы, и они ушли из деревни – ночевали в трубах, на кладбищах, продирались сквозь горящую Белоруссию, где на дорогах и полях разлагался скот, но выжили. Сегодня Мира и Хена живут в Израиле. Одна из них несколько лет назад рассказала эту историю журналистам, маму нашли, и посол Израиля вручил ей орден. Я не к тому, что сейчас такое невозможно.

 

Начнись война – снова найдутся герои. Но уходящее поколение моих родителей – уникальное, особенное, интересное. Эти люди натужно жили, много работали, при этом сохраняли семьи и любовь друг к другу. Мама рассказывала, как в мороз ехала на крыше поезда на учебу – так хотелось учиться. Она закончила техникум и всю жизнь работала фельдшером. В маленьком белорусском городке, где прошло мое детство, с ее помощью появились на свет почти все мои ровесники. А мой отец был призван на фронт в 17 лет. Ему повезло: война заканчивалась, он остался жив и всю жизнь потом проработал трактористом, шофером, механиком гаража, начальником автоколонны. Кстати, мы и учились вместе – я поступил в первый класс, а он в техникум! Бабушка с дедушкой тоже были по-своему уникальными людьми. Дед участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа, был председателем колхоза, строил канал Москва – Волга, получил ранение на войне, после стал первым военным комиссаром города Бендеры. Он прожил 93 года, и я ни разу не слышал, чтобы он матерился, ни разу не видел его злым. Родители часто отправляли меня в деревню к нему с бабушкой, где я научился всей крестьянской работе. Меня никто не контролировал: ночью я мог гулять, мог спать, но в пять утра подъем и сенокос.

 

С поколением моих родителей уходит дух русской общинности, когда один за всех и все за одного. Я был еще маленьким пацаном, когда ликвидировались «неперспективные» деревни и люди переселялись в «перспективные» – собирались мужики и строили новые дома за неделю. И не было такого, что за это нужно заплатить. Да и денег тогда ни у кого не было. Не знаю, может быть, где-то на селе это сохранилось, а в городе – нет. Мы даже редко знаем имена своих соседей. Возьмем историю с погибшей в ленинградском метро девушкой. Есть видеосъемка – люди видели, что она упала на рельсы, и проходили мимо, никто не вскрикнул, никто не бросился ее вытаскивать. Как нынче молодежь выражается, «всем фиолетово». Или вчера мельком посмотрел фильм «Я лечу» – муж с женой дрались, парень вступился, и его чуть не посадили. Нарушил основополагающий принцип – принцип невмешательства в чужую жизнь.

 

Мы огорожены – нам хорошо. Случись что – сосед к нам не бежит и мы к нему не бежим. Я тоже принцип невмешательства соблюдаю – так принято сейчас. Лишний раз к друзьям на огонек не забежишь – не хочется тревожить, у них своя жизнь. Приятелей без звонка вообще не проведаем – нужны договоренности, желательно за неделю. Да и встречаться предпочитаем в ресторане – домой не приглашаем. Срабатывает принцип: мой дом – моя крепость. Я думаю, это потому, что раньше человек один бы не выжил, а сейчас выживет, вот и нет больше общинности.

 

Жаль, что и терпимости больше нет. В деревне у каждого огород, в каждом огороде растет огурец, но мальчишкам почему-то кажется, что огурец в огороде соседа вкуснее. И за этим огурцом надо обязательно сходить ночью и вытоптать пол-огорода. Во времена моего детства люди понимали, что это пацанство, баловство, и не очень ругали. А сейчас такого не спустят. Попробуй залезть в огород к соседу – там и за ружье могут схватиться. Полвека назад умели прощать не только детские шалости. Белоруссия находилась в оккупации три года, и, конечно, среди местных жителей были и те, кто сотрудничал с немецкой полицией. Со мной на улице жил мальчишка, отец которого десять лет отсидел за то, что работал на немцев. Отсидел, вернулся в свой дом и жил дальше. И никто его не попрекал, в глаза прошлым не тыкал, предателем не обзывал. Простили и жили дальше.

 

Поэтому я думаю, что моим детям стоит знать о том, как жили люди, чье поколение уходит. О том, как их бабушка в 17 лет, холодная и голодная, после войны перебиралась в город, чтобы учиться. О том, как летом 53‑го, после амнистии, умирая от страха, ехала в одном поезде с уголовниками, проигрывающими людей в карты. О том, как смогла прожить с мужем шестьдесят лет, не сказав ему ни одного грубого слова. Как сделать, чтобы не было разрыва между поколениями? Какими воспитаем наших детей, таким и будет новое поколение.